Присоединяйтесь!

Вступайте в группу Этнопарка в FACEBOOK

Ссылки

Статистика

Поиск

Фотогалерея

Архив новостей

«  Сентябрь 2007  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
Главная » 2007 » Сентябрь » 24 » Это на улице - мы вместе, а так - разрознены
Новости Этнопарка [576]
Новости Cпорта [112]
Олимпийские игры [12]
Информация [10]
Памятные даты [55]

Это на улице - мы вместе, а так - разрознены

Валентин КурбатовПотом он пришлет мне письмо: «Все нейдет из сердца прекрасная до болезненности осень, которая и наутро во весь день до Москвы летела за окном, словно удерживая...» Уральская осень действительно была дана нам с Валентином Яковлевичем Курбатовым будто для беседы: не допускала сырости, не жалела красок и солнышка, казалось, высвечивающего самые темные закоулки невыговоренного.

Мы шли вдоль пристальной речки Архиповки, в которой Виктор Астафьев лавливал хариусов, и она вилась и шелестела, как пущенная по ветру магнитофонная лента... Мы с Валентином Яковлевичем находились на родине, малой и большой - тут уж как вы хотите. Если бы не критическая бородка, равняющая моего собеседника не то с батюшкой, не то с Емельяном Пугачевым, Курбатова можно было бы принять за католического пастора.

На это уподобление наводит неизменный черный костюм «под горлышко» - без воротника, в обрамлении чуть выглядывающей белой сорочки, и внутреннее строгое сосредоточение. «Как вы элегантно выглядите!» - скажет ему однажды Наталья Дмитриевна Солженицына.

А этой «элегантности» сносу нет лет, наверное, эдак... Никогда не видел Валентина Яковлевича в свитере, в джемпере, в пуловере (от слов «джемпер» и «пуловер» он точь-в-точь поморщится). В общем, Курбатов давно уже в образе... Кого? Друга и душеприказчика Астафьева (недавно вышла книга «Крест бесконечный», где собрана многолетняя переписка Валентина Яковлевича с Виктором Петровичем)?

Собирателя автографов отечественных корифеев пера (еще одна недавняя книга «Подорожник»)? Члена редколлегий многих толстых журналов? Члена жюри литературных премий? Академика Академии российской современной словесности? Почетного гражданина города Чусового и, вследствие сего новоданного титула, счастливца, имеющего право бесплатного проезда в местных автобусах?..

Тут Валентин Яковлевич наверняка замашет руками, требуя отменить перечисления, ибо, как известно, дьявол кроется в деталях. А вот если я скажу, что Курбатов - сын Отечества во всей полноте этого слова, думаю, это будет правомерно, хотя по годам он годится мне в отцы. Поговорим, как отец с сыном? Или все-таки - как с сыном сын?

Поймал себя на мысли, когда звонил вам, Валентин Яковлевич, по сотовому и спросил: «Крепок ли сон на Родине?», а вы в тот момент шли по Арининой горе в Чусовом: «А Родина ли для вас - Чусовой?»Ведь родились вы в Ульяновской области и давно уже живете в Пскове. Но почти каждый год возвращаетесь в Чусовой. Отчего сюда тянет?

- Мы все - невольники своей истории. Но на старости лет начинаешь понимать, что ткет судьбу человека. Эта судьба зависит от истории твоей Родины, и ты поневоле ввязан в ковер отечественной истории малою ниткою своею. Да, так сложилось, что родился я в Ульяновской области, в Салаван-городе. Его теперь нет на карте. Вместо него - Куйбышевское море. А потом совершается то, что совершается. Переезд в деревню. Звуки деревни у дедушки в землянке. Дедушка - раскулаченный. Раскулаченный очень милосердно, потому что понимали, что кулачить там нечего - у него 12 детей. И 12 детей - это и есть его богатство и кулаческое хозяйство. Все спят на полу. И поэтому, раскулачив деда и отняв у него дом, старика никуда не выгоняют - оставляют в деревне, и живет он в землянке. Так, до своего смертного часа в 60-х годах, дед в этой землянке и прожил... А я живу до семи лет вместе с ним при постоянно теплящейся в углу лампадке. Дед молится - больше ничем не занят. Молится о детях своих, которые частью ушли в колхоз и изменили ему. Молится о самом себе. Дети потом погибают на войне - он молится о погибших. А я учусь по церковной Псалтири и Часо-слову читать. То есть я научился читать по церковнославянской азбуке раньше, чем по обычной. Ну а потом оказывается, что отец мой, Яков Кириллович, который лежит здесь, на чусовском кладбище, не годен к строевой службе. Его берут и отправляют в трудовую армию - строить Чусовской металлургический завод. И маменька здесь же - со мной и моим старшим братом. Это ведь, извините, не воля, это история так распоряжается.

Жили мы в доме холостых - на этом месте сейчас стоит Дом культуры металлургов. Шестиметровая комната. В ней - хозяин и нас четверо. Страшно представить. Так старики мои по-человечески и не пожили. Что это? Это вс╦ невольничество: ты приезжаешь сюда и живешь здесь. А Родина, как ни странно, к кончине твоей, к длительному твоему существованию, это и землянка твоего деда, это и Чусовой, потому что Родина - это где складывается твое сознание. Отроческие - самые сущностные годы. Я уверен, что каждый из нас возвращается на свои родовые места, чтобы проверить, правильно ли вс╦ в нем строится. Когда государство шатается, падают идеологии, не очень твердо стоят религии и на месте государства, что было достаточно твердым и сильным, обнаруживается зияющая пустота, в которую вползает вс╦, что угодно, и оно еще само по себе никак государством себя не почувствует, надо приезжать туда, где укрепился своим сознанием, дабы ухватиться за что-то, хотя сознательно об этом никогда не думаешь. Вот это скрепа родовая, которая каждому из нас нужна... Только тогда государство здорово, когда есть родовой корень. А нас выдернули! Мы все пели: «Наш адрес - не дом и не улица, наш адрес - Советский Союз!» И это было надругательством над человеком, над родом и корнем.

Когда я оказываюсь в Чусовом, я в первый же день бегу на Больничную гору, где прошло мое детство и отрочество. Останавливаюсь-то здесь, в Музее у Леонарда Дмитриевича Постникова, а бегу-то туда - к выливаемому шлаку на Углежжении, к Вильвенскому мосту, к Белому камню, который давно уж не тот. Музей-то - замечательный! Он хранит интеллектуальную часть моего существа. А то хранит не интеллект, то хранит кровь мою... Приехал сейчас и набрюзжал на мэра Чусового Бурьянова (переизбран - Ю. Б.). Ругал, что вс╦ заросло бурьяном. Во дворах - бурьян, на улицах - бурьян... Люди стали доживать - это по всей России. Не живут, а доживают. Никто уже не выйдет во двор - субботник не проведет. Человек в России живет уже не дома!

- Почему это произошло? Почему люди не живут, а доживают? Я вот сам ощущаю себя человеком не при эпохе. Это время не мое. Хотя смотрю на прошедшее и понимаю: и оно ведь - не мое! Потому что там я не реализовался. А здесь я не могу реализоваться...

- Я думал об этом много. И почти догадываюсь, что впервые с Россией совершилось то, что с ней не совершалось никогда. Она навсегда выдернута из своего исторического существования. 17-й год, как ни странно, ее не выдергивал. Он что-то все-таки продолжал, какие-то чаяния. Да, мир был наполнен кровью, но кровью, отсюда привившейся - из этого миропонимания, из этого существа жизни... Сегодня же мы живем в навязанном нам отвлеченном миропонимании. Мы давно не живем тем российским духом, данным нам исстари. Даже церковь не может ни за что ухватиться. Она вроде бы и ухватывается, но ухватывается за что-то отвлеченное, уже не связанное с родовым, церковным, домашним преданием. Она ухватывается, скорее, за богословие, и мы в ней не чувствуем себя дома. Приходим, молимся, но при этом все равно чувствуем воздушную подушку. Мы впервые ощутили себя изгнанниками. Почти все. Молодые люди чихать хотели на это Отечество - они бы уехали туда, где получше, где слова «менеджер», «дистрибьютор» звучат как родные... Они бы жили там теми же менеджерами, королевами красоты, валютными проститутками, кем угодно... Там, но не здесь! Здесь им кажется пустыней. Здесь прижиться нельзя. А нам уже, естественно, приживаться поздно. Идея в нас предана. Мы не успели с ней срастись. Религию не ухватили, хотя притворяемся изо всех сил. Но притворяемся уже из отчаяния, из желания за что-то все-таки ухватиться. Но и в этом - ощущение изгнанничества, какой-то всеобщей эмиграции... Россия - страна в эмиграции. Страна, у которой нет Родины. Ей некуда вернуться. Вот чувство, которое ранит почти всех!

 - То, о чем мы говорим, я называю «подменой». Подменены очень многие понятия, заменены многие устои, и эта направленность усиленно нарастает. Конечно, телевидение здесь сделало свое дело и продолжает работать на ниве подмены. Но смотрите: даже русская литература, исконно играющая роль в преображении человека, в отвращении его от чего-то адского, не в силах этой подмене противостоять. На ваш взгляд, не превратилась ли наша литература в некое подобие телевидения? И не стоим ли мы в этом смысле на пороге какой-то колоссальной нравственной катастрофы?

 - Бисмарк, умный человек, говорил, что войны выигрывают не полководцы, а учителя. Мне кажется, пришла пора русскому учителю встать с воинской твердостью на защиту своих детей, на которых идет тотальное нашествие. Газеты, которые мы с вами знаем, начиная с «Комсомолки», распущенной с первой страницы до последней, планомерно растлевают наших детей. Телевидение в своих шутовских программах, извините за грубость, только не ссыт человеку в лицо! И только русскому учителю одному остается ухватываться за что-то и держаться.

Действительно, царит подмена. У нас подменяют вс╦ на свете. Но пока еще мы слышим само слово «подмена», мы-то, русские литераторы, что-то должны понимать и чему-то противостоять. То, что вы, Юра, делали со своими дикороссами в книге «Приют неизвестных поэтов», где собраны стихи сорока талантливых авторов из глубинной России, поверьте, эта работа громадная, и я действительно с нежностью и высочайшим почтением отношусь к вашему подвижничеству и творчеству тех, кого вы открыли. Это попытка спасти и спастись, это - опора. И то, что пытается делать в Иркутске Валентин Григорьевич Распутин еще какими-то последними силами - длит свое «Сияние России», - это тоже опыт сопротивления. И то, что делает здесь, в Чусовом, Леонард Дмитриевич Постников со своим Музеем, и это опыт сопротивления. Он есть. Он никуда не делся. И литература никуда не делась. Только необходимо терпение нечеловеческое, чтоб найти в хаосе нужные звуки. Мы по-прежнему все-таки - под Господним оком, мы не вовсе брошены. Только нам самим нужно в этом смысле как-то собраться... Почему мы, писатели, собираемся в Ясной Поляне? Как в этом году там было хорошо! На десятый год только! Заметьте: девять лет пустоты, какого-то суетливого существования. А на десятый все как-то внезапно напряглись. И старички: Виктор Иванович Лихоносов или Михаил Николаевич Кураев, и следующие за ними Олег Павлов, Алексей Варламов, Паша Басинский. И - совсем молодые: Игорь Савин, например. Вдруг все почувствовали какую-то внезапную тоску и необходимость выговориться. И, встретившись, каждый ощутил не то чтобы внутренний взлет, а небезнадежность существования. Да, подмена, да, сиротство, да, изгнание, но, очевидно, так уж устроен русский человек, что живет он все-таки, сопротивляясь. Он изо всех сил надеется, что Бог не оставил его. Не зря все-таки Рильке говорил, что все страны граничат друг с другом и лишь Россия граничит с Богом. Она в самом деле с Ним где-то граничит. Только это и не дает нам права превратиться в пыль и восторжествовать тем господам, которые хотели бы на нашем месте устроить пустыню.

- Валентин Яковлевич, судьба у вас так складывалась, что сквозь сито вашего восприятия процеживались судьбы многих великих, которые нынешним поколением, возможно, уже воспринимаются как фантомы. В этом смысле жизнь развернулась по формуле Давида Самойлова: «Вот и вс╦: смежили очи гении... Нету их - и вс╦ разрешено». Из населяющих ваш «Подорожник», а там - и Арсений Тарковский, и Виктор Астафьев, и Павел Антокольский, и Василий Белов - кто произвел на вас впечатление людей, могущих стать для нового поколения подобием старцев, провидцев, соседствующих с обликами Серафима Саровского или Иоанна Кронштадтского?

- Порознь, конечно, никто. Каждый из них говорил по слову - и Виктор Петрович Астафьев, и Анастасия Ивановна Цветаева, и Давид Самойлов, и Юрий Нагибин... Но они были прочнее нас. У них была земля ближе. Согласен с вами, что в их деяниях видна старческая - от слова «старцы» - закваска. Мы-то - пожиже. И слово наше несколько расточается. Но когда меня ставят перед выбором, я говорю: все равно выбираю Валентина Григорьевича Распутина, живущего более ответственной жизнью. Я вижу: русское существование подошло к какому-то очень опасному порогу. Сегодня нельзя позволить той беззаветной отваги, с которой, скажем, жил Виктор Петрович, потому что время этой беззаветной отваги почти схлынуло. У нас нет коридора для того, чтобы мы могли себя так вести. Нам, к сожалению, придется теснее и уже жить на этой земле. Поэтому выбираешь Распутина...

- Вы выбираете некие зауженные нравственные скрепы, некую иконопись против художнического бытования?..

 - Да, против! Смелее говорите! Прямо против этого! Тайно в душе хотел бы лететь во все стороны, ни перед кем и ни за что не отвечая. Читать - какого-нибудь Хосе Луиса Борхеса. Но когда подходит край, ты чувствуешь, что при выборе уже не можешь себе позволить прежней отваги. В этом несчастье, наверное, хамских исторических времен, в которые мы попадаем. Оно сужает человека. Я понимаю, что мне нельзя самого себя сузить. Я перед Господом не выполню своей задачи, если буду сужать себя до этого тесного идеологического нового коридора. Но все-таки сам себя в чем-то ограничиваю. Может быть, ночью я надругаюсь над этой мыслью своей. Напишу такую страничку, какую не решусь показать, которая будет подтверждением того, что я все-таки продолжаю жить по-человечески, во всю широту бытия. Но при ответственном существовании все-таки выберу более тесный коридор для хотя бы публичной жизни. И выбор этот, заметьте, очень тяжело сделать. Вещь невозможная! И даже - насильственная.

Сейчас проговорю мысль, которую я твержу давно, и она вызывает всеобщее возмущение... Но я все равно ее договариваю до конца. К сожалению, в пору низости исторических времен мы почти не вправе ждать великого искусства, потому что его не достойны. Мы не даем ему повода быть таковым. Мы же - зеркало искусства. А оно должно строить мир из живых, реальных черт. Когда мы сегодня, реально живые, оказались жалки и неинтересны - ни исторически, ни нравственно, ни физически, ни порывисто-духовно, когда в нас человеческий материал ослаб, мы не можем родить реально существующего человеческого гения. Писатель, может быть, хотел бы создать гениальное сочинение, но он не может его написать. Сегодня он рожден гением, но умрет второразрядным автором где-нибудь в провинции. Потому что окружающий его материал жидок, к сожалению, оказался... Писатель не может из этого жидкого материала построить кристалл. И писателю нынче не до того. Он сейчас пишет что-то такое - сегодняшнее, газетно-суетное, торопливое...

- Если вспомнить формулировку не очень любимого вами Андрея Вознесенского, «накинув Россию на плечи, поживается Земля»? Она действительно поживается?

- Поживается. Правда, теперь она уже перестала поживаться, но напрасно это делает - она уверена, что вс╦ у нее нормально, и опять-таки - напрасно, потому что ей придется еще по╦житься и, на Россию косясь, еще будут постораниваться другие народы и государства. Хотя бы пока живы те старики, которые еще что-то там брюзжат...

- Сейчас, пока мы с вами идем вдоль насыпи уральской осени, материализуется мотив параллельности двух культур: в Москве проходит некое «Биеннале поэзии». И неважно, что на него съехались русскоязычные литераторы из ближнего и дальнего зарубежья, неважно, что я по╦живаюсь от самого этого слова - «биеннале», но меня вот уж которое десятилетие корежит мысль: а Россия-то где? Почему в ту же самую Первопрестольную не съезжаются таланты, от которых по╦живаются в тех местах, где они живут? Многие - уже в прошедшем времени. Вспомним опыт того же неприкаянного поэта Аркадия Кутилова, найденного мертвым в омском скверике, а в свое время он выходил на центральную площадь города с портретом Брежнева, вставленным в сиденье от унитаза... Вспомним екатеринбуржца Сергея Нохрина, творившего «на разрыв аорты», или нашего с вами земляка-чусовлянина и бывшего московского лимитчика Анатолия Култышева, выбросившегося с одиннадцатого этажа, или пермяка Бориса Гашева, убиенного во дворе собственного дома... Меня обескураживает то, что невостребована поэтическая Россия, а ей, России, так и не познакомившейся со своим корневым отражением, уже преподается русскоязычное зарубежье.

- Это от нас с вами зависит. Они выполняют свою работу, и выполняют ее правильно и высокопрофессионально. А мы, русские люди, народ, действительно, немного одинокий, это на улице в драке, мы вместе, а так - разрознены. Придется все-таки русскому сердцу собираться, понимая, что оно на краю. Может быть, Господь милосерден - загоняет нас в угол, будто взывает: «Ребята, проснитесь как нация, наконец!» Мы поздно зреем. Уже Лев Гумилев отпел нас - и правильно сделал. Нации больше тыщи лет не живут, это закат естественный. А нам уже тыща лет, нашему христианству. Следовательно, наш закат тоже естественный. Но мы-то с вами, как два чусовлянина, идущие по родной земле, которой краше нету, понимаем, что мы - ничего еще ребята, и потенциал у нас огромный. И остальные, идущие там, внизу, под насыпью, каждый чувствует, что потенциал его огромен, и мы впервые как-то, но востребованы. Не благодаря, как ни странно, тому, что происходит, а вопреки. Вс╦ делается, чтобы надругаться над русским человеком, и только это дает нам право осознать, что мы - нация огромного потенциала. Съеденного уже почти, уничтоженного, опозоренного, истребленного, изгаженного, но рано нас еще закапывать. Да, иногда отчаяние настигает через каждые десять метров, но через каждые двадцать метров появляются надежда и уверенность, что ничего еще все-таки, выдержим, ну, просто живыми разве что закопать... Только это даст возможность восторжествовать окончательно миру потребления, лжи, рекламного существования «Все и сейчас»...

Телевизионное, газетное, даже книжное существование отдельно. А Родина отдельна. Почему телевидение омерзительно в этом смысле? Если бы оно показывало вс╦, что оно показывает, - господ Сорокиных, Витечку Ерофеева, все их беседы в каком-то кафешантане, где они сидят на этих спицах, как петушки на жердочках, но стоит ему показать то, что сейчас перед нами, - эти часовни, эти крестьянские дома Музея истории реки Чусовой - одного из оплотов русского сопротивления, - они бы не договорили и половину своих фраз до конца... Они нарочно загоняют нас в тесные помещения, в коридор, в тесноту камеры - в данном случае телевизионной, чтобы не дать нам проснуться посреди Родины, посреди этой красоты, потому что мы сразу же поймем: вот гуси, сейчас бы пустить в ту самую камеру этих длинношеих и крылатых ребят, и все телевизионные завсегдатаи разом потеряют дар речи.

- Гуси, которые спасут Русь?..

- Давайте, Юра, на этой высокой, связанной с гусиными перьями, ноте, мы наш разговор и закончим!

Юрий Беликов

Категория: Новости Этнопарка | Дата:24.09.2007 17:45 | Просмотров: 288 | Теги: Курбатов
Смотрите так же :